Предатели [СИ] - Айя Субботина

Меня подташнивает от внезапной противной липкой как застоявшаяся вода догадки.

Он все это время «слушал» мой второй телефон, потому что именно по нему я вела все свои дела.

Но о существовании этого номера из приближенных к Островскому знал лишь один человек.

Моя мать.

Поднимаю взгляд на Светлану и мысленно радуюсь, что под рукой нет ничего достаточно острого или огнестрельного, иначе мне не хватило бы сил сдержаться.

— Чья была идея подкинуть Марату «мысль», что Александра — не его дочь? — Впиваюсь пальцами в край стола. — Твоя? Матери? Кому из вас вдруг стало страшно, что я могу стать наследницей всего — и вы все останетесь за бортом?

— Мамы, — даже не пытается скрыть Светлана. — Представляешь, как мы все удивились, когда все это оказалось правдой? Как ты могла лечь под этого… Он же…

Сестра брезгливо морщит нос.

А я вдруг как никогда сильно понимаю, что больше никому не верю.

В этой жизни сейчас и всегда будет только один человек, который до последнего будет бороться за нас с Капитошкой.

И этот человек — я.

Глава 47: Рэйн

Я знал, что она уйдет.

Просто как-то очень тупо надеялся, что перед тем, как получить деньги и свалить в закат, скажет хотя бы скупое: «Ну, пока…»

Последние недели я помню очень смутно.

Наверное потому, что как в «старые добрые времена», много курю, пью всякую кофеиновую лабуду и довожу себя до состояния, при котором проваливаюсь в никуда. Это не сны. Это просто рубильник в позиции «вкл.», чтобы тело восстановило энергию и продолжило дальше функционировать.

Их с Александрой не было, когда я вернулся.

Телефон не отвечал.

Я не знал, что делать.

Когда вернулся в больницу, чтобы вытрясти душу из Островского, оказалось, что его там уже нет.

А на следующий день все новостные каналы пестрели репортажами о том, что меценат и олигарх Марат Островский, наконец, пришел в себя и теперь находится дома, где окружен заботой и лаской любящих жены и дочери.

Я позвонил адвокату. Просто чтобы упасть на самое дно.

И упал, когда услышал, что Островский с женой «достигли примирения» и он как раз пересматривает завещание, чтобы внести финальные правки.

Я валялся на дне глубокой жопы и отказывался верить, что такое возможно.

Хватал пальцами пустоту, в которой мне чудилось лицо Монашки, и не мог понять, почему она так поступила.

Пока в башке немного не прояснилось.

Все и всегда было только ради денег.

Монашка сама так сказала: «Мы должны пересмотреть наш договор, раз ты больше не можешь повлиять на наследство…»

Ее сраные слова.

Ядовитые и мерзкие, как и она сама.

С того дня, как я оказался на улице, я пообещал себе больше никогда и никому не верить. Ни к кому не привязываться и не пускать тепло в свое сердце.

И, можно сказать, ни разу не изменил этому правилу, если не считать тоске по матери, которая, мне кажется, навсегда останется в моем сердце незаживающей раной.

Я планировал просто перекрыть свое чувство мести папаше: взять у него то, что он берег как зеницу ока, использовать и сделать так, чтобы старый хер об этом узнал. Посмотреть в его мерзкую красную от злобы рожу, чтобы насладиться зрелищем краха всех его надежд. У меня был простой безопасный план, в котором не предусматривались ни любовь, ни привязанность.

Вообще ничего.

Только решение моих личных болезненных проблем.

Сделать. Насладиться победой. Показать прошлому средний палец и укатить обратно в Лондон. Трахать Ангелочка. И еще парочку симпатичных не замороченных малышек моего возраста.

Когда именно все пошло наперекосяк?

Я роняю лицо в подушку, второй накрываюсь сверху. Превращая свою голову в бутербродную прослойку. Бесполезно: я все равно слышу смех Монашки, чувствую ее запах, прикосновения под рубашкой, которые яростно расчесываю который день до, блядь, практически незаживающих ран.

И еще не выговаривающая половину алфавита малышка.

Я завязывал ей косички.

Думал — ни хрена не получится, и ее дурацкая Тангл Тизл с рисунком «Hello Kitty» все время вываливалась из рук. Эту расческу я потом нашел между диваном и креслом, и сунул в свою дорожную сумку: выбросить рука не поднялась, но не оставлять же следующим постояльцам?

Думал — буду смотреть на нее и ничего во мне не ёкнет, не напомнит, каким мелким был я сам и как мне хотелось ласки и любви.

Хер там плавал.

Меня выкручивает наизнанку, стоит вспомнить шёпот на ухо: «Защити маму…»

«Мама» сама себя отлично защитила.

В очередной раз продавшись.

Все мы приспосабливаемся как умеем.

Мне пора уезжать.

Прошло уже десять дней, срок аренды квартиры истекает в начале следующей недели.

Я больше никогда сюда не вернусь: в эту сраную страну, к этим сраным людям и их уродливым жизням.

В жопу все!

Осталось попрощаться лишь с одним человеком — с матерью.

Хоть это попахивает мазохизмом, потому что в той церкви я впервые увидел Монашку. Как ни хреново это звучит, но сейчас я почти уверен, что эта женщина была послана мне дьяволом, для искушения. Проверки яиц на твердость.

И я ее благополучно просрал.

В церкви пахнет ладаном и умиротворением.

На скамейках — пара прихожан. На мгновение мне кажется, что вот та тонкая фигура справа — Анфиса. Что все повторяется как в «Дне сурка», но женщина оборачивается — и я мысленно даю себе под зад. Она совсем не похожа на мое личное проклятие, что только у меня в башке?

У статуи Девы Марии стою долго и молча. Держу руки в карманах брюк, хоть это и выглядит хуй знает, как. Но уж какой есть. В душе раздрай, в башке — пустота.

Здесь прощались с матерью.

На всем белом свете нет другого места, где бы я мог преклонить колени и сказать, что несмотря ни на что, не спился, не подох в наркоманском угаре и собственной блевотине. Стал человеком, как она и хотела.

Не очень счастливым, но эту правду я не озвучу даже в мысленной исповеди.

«Привет, мам… Знаешь, я в порядке… Правда…»

— Я тебя не сразу узнал, — слышу голос позади.

Оборачиваюсь, пытаюсь выдавить вежливую улыбку для святого отца. Он меня столько раз «наставлял», что не грех склонить голову и попросить благословения. Хоть все эти заморочки с верой — совсем не мое.

Мы обмениваемся парой фраз, словно старые